Всё, чем возможно слух людской пленить.
Всё тщетно! Им и обернуться лень.
Для них рубин и аметист – кремень.
Заглох Багдад и, погруженный в тьму,
Не внемлет из поэтов никому.
Я не могу назвать такой страны.
Где с песней люди были бы дружны.
Вот Индия, вот Руми, вот Ширван, –
Иран, Ирак, и Шам, и Хорасан, –
Ни одного поэта на земле.
А был бы, не укрылся б он во мгле!
Горел бы он в темнейшей из ночей
Всем ликованьем солнечных лучей.
Блистал бы он из всех земных глубин,
Как самоцвет, как дорогой рубин.
Но близок час, благоприятный мне –
Поэзия подымется в цене.
Как мне ужиться с веком, не пойму.
Я страшно одинок. Я чужд всему,
Унижен, обесславлен, заклеймён,
Лишён нарядных прозвищ и имён.
Но возвеличу звание своё!
Пусть песнь больна, я вылечу её!...
О том, каков был Меджнун собою
и как зародилась его любовь
Он строен был, как тополь весь в цвету,
Как кипарис, тянулся в высоту.
Благоуханье уст его – цветник,
Томленье неги, сладостный родник.
Как описать мне этот гибкий ствол,
Что благородным совершенством цвёл.
Был тёмно-серый взгляд его темней
От чёрных крыл изогнутых бровей,
И вкруг ланит, что розами зажглись,
Как гиацинты, локоны вились.
Природа, изваявши этот стан,
Сама разбила собственный чекан1.
Но тайна ярко выжжена была

1Чекан – рельефное изображение на металлическом изделии; само изделие с таким изображением.