– Самед-юзбаши, у меня с собой нет никаких очков. Может быть, я по рассеянности случайно взял их со стола Махмуд-бека, а потом оставил дома. Напишу сыну, пусть поищет и, если найдёт, немедленно передаст их по принадлежности.

Таким образом, удалось успокоить и выпроводить Самеда юзбаши.

Дальше продолжалась та же история. Ахмед-бек приехал в Тифлис, там у него справились об очках, отправился в Гянджу – то же самое, в Баку – то же.

Тогда он нашел приют в Туркестане, прожил там спокойно целых два года, и никто не тревожил его по поводу очков. После этого Ахмед-бек возвратился на Кавказ и остановился в селе Голодном у своего друга Аббас-бека.

Однажды в морозный зимний вечер, когда оба бека, сидя у очага, уписывали шашлык из дичи, раздался стук в дверь, и в комнату ввалился неизвестный, укутанный до носа. Когда этот человек размотал башлык, в нём признали Алекбера, брата купца Мешади Дадаша.

Алекбер пытался поздороваться, но так окоченел, что не в силах был пошевелить языком.

Хозяин дома усадил его поближе к огню. Когда гость немного отогрелся и обрёл способность говорить, Аббас-бек стал расспрашивать его:

– Что случилось, Алекбер, по какому делу приехал в такую стужу?

– Оч... оч... очки! – еле выговорил Алекбер всё ещё деревянным языком.

Ахмед-бек вскочил при этом слове и стал вне себя метаться по комнате:

– Ну и характер у этого человека!.. Шутить можно день, два, месяц, наконец, год. Кинулся в Тифлис – не спасся; наконец, уехал в Туркестан. Куда ещё бежать? Не могу же я вовсе покинуть землю.

Потом он обратился к гостю:

– Алекбер, голубчик! Ты знаешь Махмуд-бека. Уже два года разыгрывает меня этими очками. Завтра же, несмотря на мороз, еду в город, чтобы повидаться с ним и покончить с этим.

Алекбер никак не мог поверить, чтобы такой почтенный человек, как Махмуд-бек, ради глупой шутки мог заставить его проскакать в мороз пятнадцать вёрст. В душе он решил, что Ахмед-бек действительно захватил очки и отправится в город, чтобы вернуть их Махмуд-беку.

Утром, напившись чаю, Ахмед-бек выехал в город. В полдень, когда он вошёл в дом своего преследователя, Махмуд-бек обедал. Увидев гостя, он встал из-за стола и, прищёлкивая пальцами, направился к нему.

Ахмед-бек застыл на месте. Вдруг из глаз у него покатились слёзы, и он с усилием сказал:

– Махмуд-бек! Разве допустимы такие шутки? Пошутил раз, пошутил другой – довольно... Ты ведь мне жизнь отравил, из-за тебя мир мне стал тесен. Чего тебе от меня нужно? Заклинаю жизнью твоих детей и прахом твоего отца, заклинаю хлебом солью, которые мы делили, – отстань от меня! Дай мне возможность дожить остаток дней спокойно.

Махмуд-бек дал слово, что не будет больше к нему приставать, но добавил при этом:

– Когда ты уходил от меня, то сказал: «Теперь делай, что хочешь». Вот я и развлекался. Нынче, клянусь жизнью сына, и не заикнусь об очках. Давай поцелуемся и помиримся!

Друзья обнялись, расцеловались и сели вместе обедать. Верно, с этого дня Махмуд-бек отстал от него и более не вспоминал об очках. Однако история эта стала известна всему городу, и всюду – в лавках, на базаре, в обществе – только и говорили об очках Махмуд-бека.

Ахмед-бек в отчаянье заперся дома и в течение шести лет носа не показывал на улицу. По городу пополз слух, что бек помешался, и хотя никто, кроме членов его семьи, не мог удостовериться в этом, все поверили.

Недавно с крыши дома Ахмед-бека раздалось молитвенное пение моллы, извещавшего о смерти хозяина.

Горожане собрались в доме покойного, чтобы отдать ему последний долг. Больше всех лил слёзы над гробом и бил себя по голове Махмуд-бек, оплакивавший усопшего, как родного брата. Махмуд-бек даже пожертвовал на похороны своего друга сто рублей.