стало быть, всё в порядке. Только построился я неловко. Отвели мне участок в шесть соток неподалёку от авиазавода. Будь моя хибарка14 в другом месте, может, и жизнь сложилась бы иначе...

А тут вот она, война. На второй день повестка из военкомата, а на третий - пожалуйте в эшелон. Провожали меня все четверо моих: Ирина, Анатолий и дочери - Настенька и Олюшка...

Другие женщины с мужьями, с сыновьями разговаривают, а моя прижалась ко мне, как лист к ветке, и только вся дрожит, а слова вымолвить не может. Я и говорю ей: «Возьми же себя в руки, милая моя Иринка! Скажи мне хоть слово на прощанье». Она и говорит, и за каждым словом всхлипывает: «Родненький мой... Андрюша... не увидимся мы с тобой... больше... на этом... свете...»

Тут у самого от жалости к ней сердце на части разрывается, а тут она с такими словами. Должна бы понимать, что мне тоже нелегко с ними расставаться, не к тёще на блины собрался. Зло меня тут взяло! Силой я разнял её руки и легонько толкнул в плечи. Толкнул вроде легонько, а сила-то у меня была дурачья; она попятилась, шага три ступнула назад и опять ко мне идёт мелкими шажками, руки протягивает, а я кричу ей: «Да разве же так прощаются? Что ты меня раньше времени заживо хоронишь?!» Ну, опять обнял её, вижу, что она не в себе...

Оторвался я от Ирины, взял её лицо в ладони, целую, а у неё губы, как лёд. С детишками попрощался, бегу к вагону, уже на ходу вскочил на подножку. Поезд взял с места тихо-тихо; проезжать мне - мимо своих. Гляжу, детишки мои осиротелые в кучку сбились, руками мне машут, хотят улыбаться, а оно не выходит. А Ирина прижала руки к груди; губы белые, как мел, что-то она ими шепчет, смотрит на меня, не сморгнёт, а сама вся вперёд клонится, будто хочет шагнуть против сильного ветра...

Только не пришлось мне и года повоевать... Два раза за это время был ранен, но оба раза по лёгкости: один раз - в мякоть руки, другой - в ногу; первый раз - пулей с самолёта, другой - осколком снаряда. Дырявил немец мою машину и сверху и с боков, но мне, браток, везло на первых порах. Везло-везло, да и довезло до самой ручки... Попал я в плен под Лозовеньками в мае сорок второго года...

Куда меня только не гоняли за два года плена! Половину Германии объехал за это время...

(Однажды Соколову представился удобный случай убежать из плена, но вскоре его поймали и на месяц поместили в карцер. После карцера последовали два года тяжких работ, голода, издевательств. В каменном карьере от тяжёлых работ погибло много рабочих. Когда Соколов выразил своё недовольство условиями труда, кто-то донёс об этом начальству. Комендант Мюллер велел Соколову, перед тем, как его расстреляют, выпить за победу немцев. Андрей отказался от такого предложения. Тогда Мюллер приказал тому выпить за свою погибель. Соколов согласился выпить, но не закусил. Хотя Соколов был голоден, он не закусил и после второго предложенного стакана. Рассмеялись фашисты, налили Соколову третий стакан и решили

14 Хиба́рка - разг., убогий домик, лачуга.

ВОПРОС

Где и когда встретился автор-повествователь с незнакомцем и его сынишкой?